Царь и пёс

Афины залиты солнцем по самую щиколотку, а зной течет сверху еще и еще. Босой ногой на камень уже так просто не наступишь — лучше уж сейчас ходить в сандалиях. В такую погоду, пожалуй, запросто можно отправляться на войну без шлема, так как перегретая голова по свойствам вполне его заменяет — тяжелая, горячая, звонкая и пустая. Одним словом, бронза. Даже глаза изменяют своему обыкновению: они втягивают свои тонкие невидимые щупальца, с помощью которых, как говорят иные философы, и происходит зрение, и начинают непосредственно ощущать весь жар и всю тяжесть солнца. О, Гелиос! Скоро весь мир закипит — конечно, если главным из четырех его элементов является вода.

Да уж, водицы бы ключевой! Листья олив и смоковниц кое-где начинают желтеть — деревьям тоже не хватает живительной влаги. Если их вдруг касается мимолетный ветерок, то они шелестят настолько отстраненно, что даже Платону со своими рассуждениями было бы до них далеко. Если бы только Платон мог шелестеть… Говорят, далеко-далеко в сторону восхода солнца (о, как оно печет, совсем допекло!) есть великие пески, и в них растут деревья… тамошние называют их «саксаул». То еще название, все равно, что ящерицу назвать грохочущей травой. Вот на что, пожалуй, должна быть похожа платонова силлогистика! Кстати, говорят еще, что в тамошнем песке летним днем можно запечь яйцо быстрее, чем на огне. Значит, у нас тут еще не так уж плохо.

А вот на краю Агоры в жидкой тени увядающей смоковницы стоит собака Диоген и дрочит. Удовольствие на его лице явно разбавлено ехидцей, которая, однако, не мешает ему сладострастно приподниматься на цыпочки. Кажется, все Афины уже слышали его комментарий по этому поводу: «Вот если бы можно было так же легко утолить голод, поглаживая живот!». Говорят, вчера этот странный человек выбросил свою миску, сказав, что харонова лодка такой тяжести не выдержит.

Под соседним деревом развлекается пара мальчишек. Они где-то добыли хвост от дохлой собаки. Один из пацанов удерживает его рядом с тем местом, где у Диогена, соответственно, находится фаллос, и старательно повторяет диогеновы движения рукой то по шерсти, то против шерсти. Второй бегает вокруг него на четвереньках, лает, рычит и иногда покусывает своего товарища за икры.

Диоген вовсе не обижается. Пусть это делают другие, если им охота нести в душе груз обиды. Но ведь вполне возможно, что для Харона обида весит больше, чем миска и кружка вместе взятые. И если ее не переправишь на ту сторону Стикса, то на кой ляд она вообще нужна? Зачем подбирать и таскать с собой всякую дрянь?

Ступени храма Матери богов сегодня пусты большую часть дня. Агора тоже почти пуста; если не считать Диогена и двух мальчишек, на ней за прошедшее с окончания утра время появилось не больше пяти человек. День не базарный, не рабочий, не людный. Даже жители Керамика, наверное, попрятались по домам, и гончарные круги в их дворах выглядят как одинокие огрызки яблок на подносах. Кто знает, может быть, с некоторой высоты и все Афины выглядят сейчас, как сушеное яблоко раздора…

По-своему добрый, хороший день. Жара такая, что раздоры между промакедонской партией и патриотами Аттики, похоже, высохли и сморщились — и это не смотря на то, что именно сегодня утром в Афины прибыл Александр.

— *—

Александр Македонский вряд ли нуждается в представлении. Он — царь. Это знают все. Это знает и он сам и пользуется этим знанием, властвуя над людьми. Однако, есть в нем еще что-то, что, кажется, дает ему власть не только над родом человеческим.

Показательна в этом смысле история его, так сказать, знакомства со своим конем Букефалом. Александр был еще юношей, даже, пожалуй, мальчиком, когда его отцу Филиппу привели на продажу коня. Конь не покорился никому из царских приближенных, Филипп рассердился и приказал увести его, и тогда юный Александр сказал вслух, что люди трусливы, по каковой причине и теряют такое сокровище. Оставляя в стороне историю того, как ему удалось подчинить себе Букефала, можно задаться вопросом: почему и зачем ему понадобилось это говорить?

Незадолго до этого, беседуя с товарищами, Александр сам дал ответ на этот задаваемый нами самим себе вопрос. «Вот так отец покорит все, а мне не достанется ничего», — сказал он об очередной победе Филиппа.

Напрасно афинские обыватели считают Александра честолюбивым. Он интересовался не честью, а личной властью. Личной, то есть не принадлежащей ему по праву занимающего престол, а принадлежащей ему по праву человека, который ее взял. А интересовался он ей потому, что все непокоренное, независимое и неуправляемое вызывало в нем чувство, которое большинство называет отвагой, а проницательное меньшинство — страхом наизнанку. Недаром же говорят: чего человек боится, ты поймешь по его отваге.

Не ведает страха кошка перед мышью, волк перед зайцем и человек перед копченой рыбой. Но достаточно представить себе, как твой потенциальный обед выскакивает из миски и атакует тебя, высматривая мертвыми свернувшимися от жара глазами твои уязвимые места, и отверзает страшную пасть для последнего укуса… Вот тут-то и проявляются отвага, доблесть и героизм. Человек, с детства не изведавший страха, никогда не будет и героем. Букефал был для Александра именно таким потенциальным обедом. Позже его аппетиты распространились на всю Элладу, а затем и на варварские страны — к описываемому моменту он положил глаз на Персию.

Вернемся к описываемому моменту. Царям свойственно жить во дворцах. Поскольку именно этой скромной роскоши в самом демократическом городе Ойкумены нет, Александру пришлось выбирать себе место постоя так, чтобы и дом, и его хозяин оказались достойны такой чести. Ну, и кроме того, чтобы этот последний (об этом мог догадываться только сам царь) был потенциальным обедом. Честь — это лишь для поддержания репутации как одного из рычагов власти. И царь выбрал дом Кратета. Кратет как потенциальный обед был философом. Философы вообще — народ слабо управляемый, а школа киников, к которой принадлежал Кратет, была в этом смысле воплощением непокорности. То есть не то чтобы они как потенциальный обед выпрыгивали из миски — они, казалось, покинули ее раз и навсегда.

Кратет же как достойный принять царя человек принадлежал к одному из самых знатных фиванских родов. Впрочем, прожив у него пару дней, царь обнаружил, что тот обходится с Александром с удивительной, не свойственной аристократам простотой. Солдафонством здесь отнюдь не попахивало, но Александр скорее почувствовал, чем понял, что все же есть нечто, роднящее принявшего его с любым солдатом на поле боя: Кратет будто был лично знаком со смертью и знал, что она всех сравняет. На третий день постоя у Кратета царь спросил его:

— Ты ведь философ?
— Был философом, — ответил тот, накручивая на палец прядь своей волнистой бороды.
— Почему же ты перестал им быть? — задал вопрос Александр, непроизвольно погладив бритый подбородок.
— Философией надо заниматься лишь до тех пор, пока не поймешь, что между начальником войска и погонщиком ослов нет никакой разницы, — без тени дерзости ответил бывший философ и спокойно улыбнулся.
— А дальше? — рука Александра с какой-то задумчиво-непонимающей растерянностью замерла на подбородке.
— Спроси у Диогена.
— Диоген? — взор Александра метнулся куда-то вбок, затем взлетел к потолку, — Рожденный Зевсом? А я его знаю. Он был пленником моего отца. Я видел его пару-тройку лет назад после битвы при Херонее.
— Ты его видел, ты прав. Но ты его не знаешь.
— Так пригласи его сюда и познакомь нас.
— Ты уверен, что ты этого хочешь, царь? — Кратет сделал ударение на слове «царь».
— Когда я хочу, я всегда уверен, — щеки Александра покраснели, — пригласи его сюда. А я тебя награжу: восстановлю твои родные Фивы.

Типичный царский жест! Мол, что нам стоит заново отстроить самый крупный город Беотии? Но жест этот был сделан Александром неспроста: слова «ты его не знаешь» для него были равнозначны указанию на непокоренную часть мира, и это задевало за живое.

Кратет отделил от бороды вторую прядь и начал скручивать ее с первой.
— Ты разрушил Фивы, и ты оставил нетронутым среди развалин дом Пиндара. Но скажи, где теперь живет Пиндар?
Царь молчал. Может быть, до него впервые дошел смысл того, что фиванского поэта уже больше ста лет нет в живых.
— Ты можешь восстановить Фивы, но скажи, где тогда будут жить фиванцы?
Александр молчал и продолжал смотреть на волшебные превращения бороды Кратета, как он мог бы смотреть на огонь или на закат солнца, или на трупы врагов, или на полет ласточек.
— К тому же если ты их и восстановишь, какой-нибудь новый Александр снова их разрушит. Я прав или ты не понял?
Александр наблюдал, как третья прядь сплелась с двумя другими в тугую косичку, и левая рука бывшего философа щепотью придерживала косичку за самый кончик.
— Ну, да пребудет с тобой твое мужество и да снизойдет на тебя мудрость. А я пойду к Диогену и попробую пригласить его сюда, — Кратет, расплетая косичку на бороде, встал и удалился.

— *—

Диоген сидел в тени храма Матери богов невдалеке от своей глиняной бочки и смотрел на землю. Глаза его были открыты, на губах происходила игра спокойной, радостной и язвительной полуулыбок. Подойдя ближе к нему, Кратет заметил, что учитель разглядывает два знака, выложенные на земле очень знакомыми мелкими белыми камешками. Один из них был крестом, состоящим из четырех букв «Γ» (гамма), другой — его зеркальным отражением.

— Посмотри на эти символы, друг, — произнес Диоген, не поднимая взора, — они родились в Индии, там их называют «су-асти», по-эллински «благое бытие». А вот этот, сделанный из четырех «Γ» — его можно озвучить, например, так: «Познание — источник тишины и смеха».
— Озвучить? Ах, ну да, четыре гаммы. А второй?
— Второй… Ты ведь знаешь, Кратет, что эти латины сделали с нашими буквами. Так вот, это у них, — Диоген закрыл ладонями от взгляда Кратета верхнюю и две боковые ветви знака «обратное су-асти», — вот это, то, что ты видишь — буква лямбда. Такой вот крест из четырех латинских лямбд. И озвучить его можно по латыни. Например: «Lectio Leti Libero ex Libidinum», по-эллински «Принятие смерти освобождает от желаний».
Диоген задумался. Задумался и Кратет. Но учитель оборвал ход его мыслей:
— Ты что, слушал всю эту фигню, которую я говорил?!

…Выйдя из ступора, Кратет принялся теребить бороду. Намотав ее прядь на мизинец, он спросил:
— А что такое фигня?
— О, это слово подарил мне космос, и я его люблю. Знаешь ведь, смоковницы называют еще фигами. Так вот, «фигня» звучит лучше, чем «смоковня».
— Звучит лучше. А что оно значит?

Диоген взглянул на Кратета, оценивая, готов ли тот принять байку в качестве ответа.
— На финикийском берегу живет множество евреев. Их легенда гласит, что первые созданные Богом мужчина и женщина съели яблоко с дерева познания. И тогда они поняли, что обнажены, и прикрыли причинные места листьями смоковницы.
— И что?
— «Фигня» — это слово обозначает жалкое прикрытие для чего-то самого важного и потому запретного, что ты знаешь. По сути, любое слово — фигня.

Оба замолчали. Какое-то время спустя Кратет в очередной раз понял, что ни с кем ему не молчится так хорошо, как с Диогеном. Когда фиванец собирался покидать учителя, он вдруг спохватился и сообщил:
— Александр хочет с тобой познакомиться и зовет в гости.
— Передай ему, что овес к лошади не ходит, — сказал Диоген и спокойно улыбнулся.
Кратет принялся наматывать прядь своей бороды на указательный палец, как бы старательно записывая в памяти то, что сказал ему Пёс.
— Намотай ее на хер и так и ходи, — язвительно предложил Диоген. Кратетова рука замерла, он на секунду остолбенел, а затем они оба, Пес и фиванец, заржали как два жеребца и крепко обнялись.